К концу сентября Ставров так и не разрешил пробный выход из общего контура. Лия добилась открытых слушаний: хотела, чтобы вопрос о согласии остался за людьми, чьи подписи система собирала.
Открытые слушания проходили в бывшем кинотеатре. На месте кассы выдавали пропуска, в зоне попкорна стояла аппаратура для регистрации гула. Журналисты снимали её охотнее, чем докладчиков: получался понятный кадр о странном времени.
Лия должна была выступить после Ставрова. Она сама попросила этот порядок. Сначала аудитория увидит, сколько людей спасла система; потом ей придётся слушать о цене без возможности объявить разговор нападением со стороны невежд.
Ставров говорил хорошо. На экране были палаты, открытые дороги, школьные дворы. Он не обещал счастья. Обещал, что человек дойдёт по лестнице до собственной квартиры и обнаружит там своих детей. После последних месяцев это звучало убедительнее счастья.
Лия положила на трибуну распечатку согласия пациентки из майской больницы.
— Здесь написано, что выйти можно в любой момент. В новых документах этой строки нет.
Она показала результаты. Музыкальная школа. Исчезающие сны. Память Павла. Часть зала слушала, часть заранее готовила вопросы про методологию. В первом ряду женщина в шейном корсете прошептала: «А мне нравится без снов».
Лия услышала.
— Вам должна остаться такая возможность. И возможность передумать.
Кто-то спросил, не работает ли она на Кали.
По плану Лия должна была перейти к проекту ограниченных контуров. Вместо этого она включила запись собственной кухни.
На экране взрослая женщина в ночной футболке встала с кровати, прошла к плите и взяла чайник. Звук давал другой разговор: бабушка резала зелень и обещала остаться. Из зала сперва донёсся смешок. Он пропал, когда Лия на экране перевернула чайник.
— Это произошло со мной, — сказала она. — Кали использовала человека, которого я любила. Предложила помощь и не остановилась, когда моё тело оказалось в опасности. Я не рекомендую ей доверять.
Ставров сидел неподвижно. Аркадий, находившийся за кулисами, почувствовал облегчение и сразу устыдился: он надеялся, что она прибережёт эту часть. Признание давало противнику слишком удобный аргумент.
— Тогда вы подтверждаете необходимость Единства, — сказал председатель.
— Я подтверждаю, что оба способа могут отнять у человека решение.
Зал загудел. Телефоны завибрировали одновременно.
На экранах появилась спираль.
Лия узнала предвестник контакта слишком поздно. В первом ряду женщина сняла корсет, хотя шея у неё ещё не зажила. Подросток у прохода начал смеяться. В другом конце зала мужчина поднял кулак на соседа. Кали открывала варианты сразу, без заботы о том, кто сумеет их вынести.
— Уберите телефоны! — крикнула Лия. — Смотрите на пол, назовите свой ряд!
Ставров уже стоял. Он поднял руку к аппаратуре. Общий сигнал Единства выровнял зал за несколько секунд. Подросток перестал смеяться и заплакал. Женщина уронила корсет. Сотрудник охраны опустился рядом с ней, придерживая голову.
Лия поняла, что запись бабушки служила ключом. Она принесла в зал точную последовательность, которой Кали воспользовалась прежде. Предупредила людей об опасности и сама открыла ей вход.
Аркадий отключил проектор. Передние кресла остались освещены аварийной лампой.
— Ты проверяла запись на вторичное наведение? — спросил он за кулисами.
— На одиночном просмотре.
— Этого мало.
— Теперь знаю.
Он замолчал. Впервые за долгое время фраза «я же говорил» действительно могла бы разрушить что-то важное.
В больницу увезли троих. Никто не погиб. Слушания прекратили. Комиссия выпустила сообщение о предотвращённой попытке внешнего воздействия через экспериментальные материалы.
Лия сама подала заявление о своей ошибке. Указала, какие проверки пропустила. Не включила туда мотивы: желание честно показать опасность не помогло женщине с травмированной шеей.
Ставров пришёл, когда она закончила.
— Я могу убрать ваше имя из публичной части, — сказал он.
— Не убирайте.
— Вас будут винить.
— Есть за что.
Он положил рядом новый бланк допуска. Все будущие эксперименты следовало предварительно включать в общий прогноз.
— Иначе я не смогу вас защитить.
Лия держала ручку над бумагой. В коридоре врач помогал женщине застегнуть корсет. Руки у врача дрожали от усталости.
На телефон пришло письмо о замораживании руководящих полномочий в «Контуре». Лия лишалась доступа к собственному прибору. Последние месяцы она просила семью подождать ради этой работы; теперь работа переставала быть её оправданием и оставалась делом, которое она могла потерять.
Она подписала временное ограничение. На семь дней.
Дома Майя посмотрела новостной фрагмент. Лия села рядом, выключила комментарии и рассказала о пропущенной проверке.
— Ты знала, что опасно?
— Знала про одиночный контакт. Не проверила группу с аппаратурой.
— А зачем показала?
— Хотела, чтобы мне поверили. И думала, что честности будет достаточно.
Дочь потеребила осьминога на футболке. Лия ждала слов утешения и от этого ожидания почувствовала к себе отвращение. Майя имела право испугаться своей матери, а не заниматься её спасением.
— Я завтра хочу к папе, — сказала дочь.
— Хорошо. Договоримся, во сколько.
После звонка Антону Лия открыла жалобу на собственное отстранение. Указала, какие приборы нужны для исправления ошибки, и исключила требование немедленно вернуть ей должность. За стеной Дежурная помогала Майе собирать сумку. Лия не попросила объяснить ребёнку, почему мама всё равно хорошая.